Что ты сказал, когда сказал?

Коммуникация — сложное явление. Но она необходима сегодня практически любому сотруднику АО «Мособлгаз». Нам всем очень важно, чтобы люди нас понимали. И нее менее важно быть понятыми, причем — понятыми правильно. «Беседка» продолжает искать для вас акутальные и познавательные материалы.

Мы понимаем человека не только по тому, что он говорит, но и по тому, как он это делает. В надежде «раскусить» собеседника мы достраиваем его образ, цепляясь за отдельные слова и манеру речи. Но в основном мы все же полагаемся на интуицию. Однако в этой игре есть правила, которые облегчают понимание окружающих. В чем они состоят, то есть что можно понять о человеке по его речи — устной и письменной, — рассказывает психолингвист, кандидат психологических наук, декан факультета психологии Московского международного университета Марина Новикова-Грунд.

Психолингвист, кандидат психологических наук, декан факультета психологии Московского международного университета Марина Новикова-Грунд.

 

На какие характеристики речи стоит обращать внимание, чтобы что-то понять про говорящего?

Новикова-Грунд: Например, на регистр или сравнительную высоту тона. У каждого из нас есть три голосовых регистра: средний (нейтральный, который мы используем почти всегда), верхний и нижний. При разговоре мы переключаем их неосознанно, автоматически, в зависимости от того, о чем говорим, с кем и какую цель преследуем.

Верхний регистр называют также детским. На этом регистре мы «выдаем» знания о мире, полученные в раннем детстве, но не подвергавшиеся критике, то есть впитанные, но непонятые, странные или стереотипные представления, которые мы ошибочно считаем своими. Если, когда нам было три-четыре года, важный для нас человек сказал: «Мой руки перед едой», то, повзрослев, мы эту фразу произносим «детским» тоном. На этот же тон переходят люди, когда говорят что-то вызубренное, то, во что они не верят. Поэтому так сложно слушать заученные доклады.

Верхний регистр означает принятие детской роли. Высоким голосом мы разговариваем с теми, кого уважаем и считаем более умными, опытными. Таким же тоном ругаются люди, которые не привыкли ссориться: выходя из своего нормального состояния, они «включают» регистр, характерный для детских перепалок.

Этот регистр, кстати, лучше слышен: когда разговариваешь с глуховатыми людьми или иностранцами, лучше использовать его.

А что вы скажете о нижнем регистре?

Когда мы опускаем голос, то неявно сообщаем: «я доминирую» и/или «я сексуальный объект». Мужчины, подходя к телефону, обычно говорят на тон ниже: вдруг собеседник на них «наедет» или на том конце провода окажется красотка.

Мы используем нижний регистр, когда нужно на чем-то настоять. Если изложить просьбу высоким тоном, нас не примут всерьез. А если, заняв к тому же высокую точку в пространстве относительно собеседника ­­— например, сев на стол, опустить голос и вежливо авторитетно что-то сказать, то добьешься своего.

Есть люди, хоть их и мало, которые говорят монотонно, не переключая регистры. Что это означает?

Модуляций нет только у нездоровых людей: монотонная речь может свидетельствовать о разных соматических или психических проблемах. Например, если человек постоянно говорит высоко, значит, он чувствует себя ребенком, хочет, чтобы его обслужили, понянчили. Особенно это заметно у мужчин, которые разговаривают сдавленным голосом: сколько бы лет им ни было, они остаются детьми.

Если обычный человек вдруг начинает монотонно бубнить, это может означать, что он испытывает страх и не уверен в себе.

Есть также люди, которые сознательно не переключают регистры, разговаривая, скажем, с маленькими детьми: они объясняют это нежеланием сюсюкать.

Когда мы смотрим на ребенка, у нас рефлекторно делаются брови домиком, губы хоботом и меняется тон: нам нужно передать определенную гамму чувств и быть понятыми. Если человек разговаривает с ребенком так же, как со взрослым, с ним что-то не в порядке. В первую очередь это свидетельствует о его глубокой неадаптивности либо в этой ситуации, либо вообще в жизни.

 

 

На что указывает темп речи?

Во всех языках мира, кроме, кажется, одного экзотического, люди делают вдох между словами и говорят на выдохе. Так что по темпу речи и паузам можно понять, что происходит с дыханием говорящего. Если он расслаблен и говорит в нормальном темпе, то дышит спокойно; если его что-то беспокоит, пугает, дыхание сбивается. Пауза в нормальной речи — это редактирование: «Сказать или не сказать? Если сказать, то как?» Иногда паузу заполняют словами вроде «вот», «типа».

Вы упомянули слова-паразиты. Можно ли по их употреблению судить об эмоциональном состоянии говорящего?

Я не люблю термин «слова-паразиты». Эти слова не паразиты, у них есть функция. Чаще всего они действительно отмечают паузу. В «паразита» при желании можно превратить любое слово.

В роли «паразитов» часто выступает обсценная или близкая к ней лексика. Она позволяют говорящему дать выход агрессии. Любой самый грубый мат — это замена удара: место физической агрессии занимает символическая. Она неприятна, потому что это агрессия, но замечательна, потому что слово используется вместо дела.

Анализируя такие слова, нужно учитывать, в какой ситуации их произносят. Например, если я рассказываю коллеге о своей идее или разработке, вставляя в речь обсценную лексику, это показывает, что я одновременно испытываю удовольствие и страх (вдруг коллега найдет у меня ошибку, будет критиковать меня). Кроме того, это знак определенной близости. Именно поэтому родительские наставления: «Никогда не говори плохих слов» не совсем верны. Если в компании неприлично говорящих детей один будет поджимать губы и молчать, ему придется занимать позицию либо выше, либо ниже остальных, но не на равных. Попробуйте с прорабом на стройке договориться о том, что кирпич нужно положить особым образом. Вы не обойдетесь обычной лексикой. Мат — признак «своего».

Другое дело, если человек вставляет обсценную лексику через слово. Это говорит, скорее всего, о мозговых нарушениях, которые могут возникнуть, в частности, в результате сильной алкоголизации.

Если мы хотим понять что-то о человеке, стоит ли, на ваш взгляд, анализировать его лексические предпочтения — отмечать, какие слова он использует в той или иной ситуации?

Ловить и анализировать отдельные слова — занятие чаще всего бестолковое. Наша речь системна, и по одному или даже по десятку слов про человека, как правило, ничего сказать нельзя.

Есть исключения. Например, мы любим повторять слова, подцепленные от очень любимых людей, особенно учителей. Я по одной характерной фразе умею опознать тех, кто учился у тех же преподавателей, что и я.

Показателен ли выбор словоформ? Можете ли вы объяснить, например, почему многих раздражает употребление уменьшительно-ласкательных суффиксов?

Потому что чаще всего оно свидетельствует о латентной агрессии. Это гиперкоррекция: вместо того чтобы напасть на нас, нам говорят: «сю-си пу-си, светлый человечек». Особенно явно агрессия проявляется, когда человек при этом говорит очень тихо, почти шепотом, монотонно и низко. Это знак опасности: говорящий может сорваться.

Использование уменьшительных суффиксов, кроме того, может быть признаком серьезного заболевания, например эпилепсии. Если ее не лечить, у человека меняется характер: он становится жестким, гневливым, неприязненным. Уменьшительные суффиксы дают ему возможность, во-первых, подавить свою агрессию, а во-вторых, решить свои речевые проблемы за счет удлинения слов. Конечно, ставить диагноз по тексту нельзя, но рассмотреть этот вариант стоит.

О чем свидетельствует выбор личных или безличных конструкций? Кто говорит «я хочу», а кто — «мне хочется»?

Когда выбирают безличную конструкцию (где нет действующего «я»), дают понять: «Это со мной происходит, я пассивен в этой ситуации». Конструкция с «я», напротив, показывает: «Я свободен, я беру на себя ответственность, я это сделал сам». Люди, которые заявляют: «Я подумал, я вспомнил, я захотел», в своем внутреннем пространстве всем распоряжаются сами. Но они же при этом могут говорить: «Мне однажды пришлось пойти, а там довелось встретиться». Значит, во внешнем мире они не чувствуют себя свободными. А бывает наоборот: человек, активно действующий во внешнем мире (он говорит: «Я пошел, сделал»), на вопрос «Почему ты так сделал?» отвечает: «Мне захотелось». Выбор между «я захотел» и «мне захотелось» — это выбор между «я ведом судьбой» и «я сам все делаю по своей воле».

Конечно, есть исключения. Если я говорю: «Я упал со стула», очевидно, что я это сделал не по своей воле. Русский язык так устроен, что что-то мы не можем сказать пассивно, а что-то активно.

Приведу пример из практики. Моя аспирантка писала диссертацию о женщинах, недовольных своим весом. Среди них были дамы, которые прочли все что можно на тему похудения, но ни разу ничего не предприняли. Когда я спросила одну из них, пыталась ли она хоть что-то сделать, она ответила: «Мне удалось почти два дня продержаться на диете. А потом по возращении с работы обнаружилось, что в холодильнике тортик. Этот тортик был съеден». Я поинтересовалась, как торт оказался в холодильнике у одинокой дамы, и она сказала: «Ожидались гости, а потом они отменились».

 

 

Можно ли изменить самосознание и поведение человека, научив его говорить «я»? Скажем, возьмет ли женщина из вашего примера свое пищевое поведение под контроль, если станет говорить: «Я съела торт»?

Если добиться того, чтобы человек начал говорить «я», то его поведение в какой-то степени изменится. Он наверняка сможет планировать свою жизнь и держать ее под контролем. Другое дело, что научить кого-то говорить «я» очень сложно. Это сможет сделать только тот, кому человек безмерно доверяет и кого уважает.

Безличные конструкции — одна из особенностей канцелярского языка. В определенных сферах, ­например юридической, это норма. Но почему этот язык используют там, где можно сказать все просто, по-человечески?

В юриспруденции это, действительно, цеховая традиция: юридические документы не каждый напишет и не любой прочтет. Но если обычный человек, пусть и из корпоративного мира, общается на таком языке, то, скорее всего, он пытается сделать так, чтобы его не услышали и не поняли. Например, он чувствует, что говорит ерунду или неправду. Если дело происходит, ­скажем, на совещании или на бизнес-встрече, то он, вероятно, не хочет выделяться и сообщает окружающим: «Я один из вас». В то же время он намекает: «То, что я говорю, не стоит слушать. Когда будет что сказать, я скажу это простым матерным языком».

А еще непонятная речь — это признак отстраненности и страха.

Если человек, выступающий на деловом совещании, перейдет на нормальный язык, сможет ли он добиться каких-то целей — например, привлечь внимание слушателей?

В среде, где говорят на канцелярите, перейти на человеческий язык непросто: это будет нарушением традиции. Мешают страх, застенчивость, скованность, желание спрятаться, ощущение своей низкой социальной роли. Человек рискует — те, кто не привык к нормальному языку, наверняка испытают раздражение: «Что он о себе думает?».

С другой стороны, если он говорит серьезные важные вещи, он может существенно выиграть, выделившись из толпы. Сначала все напрягутся, а в конце скажут: «Было интересно, впечатлило».

По каким признакам в ходе диалога или монолога можно понять, интересно ли людям нас слушать?

Для этого есть замечательный инструмент — наши собственные эмоции. Если спросить человека, с которым разговариваешь, не скучно ли ему, ответ будет известен заранее: не скучно вам — не скучно и ему. Когда мы контактируем с кем-то, наши переживания подстраиваются друг под друга. Если я общаюсь с человеком и вдруг начинаю думать о своем, я понимаю: либо мой собеседник говорит что-то не то — например, не что хочет, а что прилично, — либо я. Это повод встряхнуться. То, что мы слышим в себе, — это то, что одновременно происходит с нашим партнером. Если я чувствую агрессию, если он меня раздражает, то, вероятно, я его тоже раздражаю.

Если на переговорах одна сторона вдруг заскучала, что это означает?

Что вторая сторона, вероятнее всего, говорит ни о чем, вешает лапшу на уши или уже приняла решение и сейчас просто издает звуки, чтобы потом вежливо уйти.

Скука — красная кнопка на нашем внутреннем пульте. К ней ведут всего два проводочка. Первый — неясность: либо мы не понимаем собеседника, либо он нас не понимает. Мы можем не понимать человека в том числе потому, что он говорит на другом языке или представляет иную культуру. Например, когда нам хамит продавщица в магазине, мы не понимаем ее языка. Она ведет себя по правилам своей микрокультуры: если входит чужой, надо показать «гордость». Моя любимая посадская пословица (посад — это предместье, где все еще знают друг друга в лицо, но уже никто ни с кем не здоровается) гласит: чем девушка строже и грубей, тем лучше качества у ей. Продавщица знает: если улыбнуться и поздороваться, то потеряешь достоинство и вы первые не будете ее уважать. И вас она не будет уважать, если вы войдете и скажете «здравствуйте». Она поймет: вы прогнулись.

Второй проводочек — ложь в широком смысле, увиливание: либо нам врут, либо мы. Может быть, мы сбились с темы: собеседник хочет слушать про одно, а мы рассказываем про другое.

За этой кнопкой надо приглядывать. Хотя культура нам говорит: мало ли что тебе скучно, возьми себя в руки и слушай. Но на самом деле всегда стоит разобраться, почему тебе скучно.

Отличается ли информация, которую можно получить на основе анализа устного и письменного текстов?

По устной речи можно судить о нынешнем состоянии человека, о том, как он себя чувствует в данный момент. Она отображает то неуловимое пространство «сейчас», которое мы почти не ощущаем.

Письменная речь менее ситуативна. Она вскрывает характеристики человека и его глубинные убеждения. Если нужно понять что-то про человека, можно попросить его что-либо написать. Этим пользуются психологи. Если они установили с клиентом доверительные отношения, то иногда не могут понять: говорит ли клиент своими или их словами. Для диагностики нужно увидеть письменный текст: там не будет привнесенного терапевтом и немедленно подхваченного клиентом.

Возможно ли по тексту определить пол и возраст человека?

Возраст — да. Пол — нет: таких техник не существует. Многие заявляют, что определяют пол по выбору слов. Но это невозможно: лексика ни о чем не говорит. А возраст определяют по культурным деталям и метафорам.

В построении сюжета отображаются некоторые поведенческие стратегии. Люди, которые что-то определяют по тексту, осознанно или неосознанно анализируют умолчания — то, что упоминается, но не описывается подробно. Брошенное — самое значимое. Не всегда можно реконструировать умолчания, но всегда можно понять: здесь умолчано что-то плохое. О приятном мы рассказываем подробно; описывая неприятное, используем абстрактные слова; о том, что для нас непереносимо, молчим. Но в сюжете от умолчанного остаются дырки.

Например, человек, претендующий на место в команде, пишет: работал там-то, решил такую-то задачу, мне ­помогали Иванов, Петров, Сидоров, добился успеха, потом перешел туда-то, и мне помогали такие-то. Вроде бы невинный текст. Но человек не сообщает, в чем состоял успех и почему он потом ушел в другую компанию. В этом месте умолчание. Реальный успех мы описываем подробно, с деталями — даже в резюме. Кроме того, по этому тексту можно ­понять: человек считает, что все должны ему помогать.

Сейчас люди стали много писать и переписываться. Но при этом стали допускать гораздо больше ошибок, чем раньше. Как это влияет на общую культуру речи?

Ошибок больше не потому, что люди стали безграмотными, — они во все времена начиная с Древнего Рима были безграмотными. Просто те, кто раньше ничего не писал, вдруг начали писать длинные послания. И это, на мой взгляд, — возрождение письменной культуры.

Письменная традиция — архаичная, она изменяется гораздо медленнее, чем устная. Исследования показывают: в языках, где есть письменная норма, фонетические и прочие устные изменения происходят значительно медленнее. То есть письменность частично сохраняет прекрасное лингвистическое прошлое.

 

 

Но культура письменной речи  меняется на глазах.

Она всегда менялась. Просто раньше между написанием художественного текста и его изданием проходило много времени, и эти изменения не так бросались в глаза. А когда это происходит на наших глазах, то все видно. Сейчас, кроме роста числа ошибок, больше всего заметен переход к телеграфному стилю. Этот стиль мне нравится: он очень энергичный. Вместо того чтобы писать большой труд, теперь пишут несколько тезисов со ссылками. Это дает охват большой области — научной, литературной, межчеловеческого общения. А умение из мозаичных фрагментов выстраивать общую картину требует развитого интеллекта. Я считаю, что это великое развитие.

Ошибок больше не потому, что люди стали безграмотными, — они во все времена начиная с Древнего Рима были безграмотными. Просто те, кто раньше ничего не писал, вдруг начали писать длинные послания. И это, на мой взгляд, — возрождение письменной культуры.

Прибегают ли спецслужбы к помощи специалистов, владеющих методиками анализа текста?

Ко мне иногда обращаются по криминальным, кровавым делам, чтобы я ­помогла восстановить ситуацию по тексту. Например, по текстам пятерых человек, которые врут и сваливают все друг на друга, можно определить, кто где стоял, кто стрелял и так далее. Их выдают предлоги, союзы, падежи, приставки — то, чего мы не осознаем. Любой текст пронизан пространственными отношениями, продубли­рованными много раз. Там, где в тексте не восстанавливается пространство, что-то не так: человек либо врет, либо его там в это время не было, либо он был без сознания или под наркотиками.

 

По материалам HARVARD BUSINESS REVIEW – РОССИЯ